Бреду в осенней каббале
дождливым полем. Голем, Голем.
Колосья клонятся к земле,
как очередь за алкоголем.

Пичугу дохлую во рву
бьют капли. Пораженный видом,
я пару откровений выдам,
хоть имени не назову.

Как полю не до колоска,
в себе не чувствую души я.
Мое лицо, моя рука -
чужие все-таки, чужие.

Мы обреченно создаем
чужие истины - свою же
никак не вымучим: так в луже
не заключается объем.

Пока стараются дожди,
хоть эта лужа не иссякнет.
Не уходи, не уходи,
ведь нас почти уже и так нет.

Есть только мягкий серый мед,
сгущающийся к середине.
Все вопиющие в пустыне,
его напьются в свой черед.

СТРИЖКА ГАЗОНОВ

Работяга, стригущий газоны - не правда ль, сестрица, -
как безжалостен он - или может, как жалостны мы:
Все равно этой глупой траве уже не распуститься,
все равно ей от осени гнить, костенеть от зимы.

Чтобы сахарный воздух в аллее английского сада
был прозрачен, как истина в легких устах простеца,
полагается стрижка газонов - так надо, так надо -
надо выбрить траву, как поутру щетину с лица.

Мы проходим. С метенной дорожки срываются птахи
на обрубленный тополь, не чувствующий ветерка,
и стрекочет газонокосильщик в багровой рубахе, -
так одетый, должно быть, чтоб видели издалека.

БАЛЛАДА О КОНЦЕ СЛОВА

Нет, я не весь умру.
Гораций (пер. Фета)
Пустота вероятней и хуже ада.
Бродский

Когда-нибудь, скоро, скорей чем ждешь,
уже на твоем веку,
изменится правда, исчезнет ложь,
придет конец языку.

Не веришь? Как ведаешь, но сперва
подумай: кому нужны
слова? Они ведь все лгут, слова,
не мы, а они - лгуны.

В ниx быль пророков, в ниx пыль времен,
боль гибели, даль планет...
Что слово? Кладбище, вавилон
смыслов... Но Смысла - нет.

Любой жилец городскиx углов,
любой простец без затей,
способен легко обойтись без слов -
что ему я, грамотей.

Он дышит попсой, кайфует в кино,
часами шарит в сети,
но в том, что он изрекает, давно
смысла нет, не найти.

Смысл прозрачнее, чем слюда,
кудрявее овцы.
Приближается день, когда
нас сметут простецы.

Пока ученые чудаки
запутываются в словаx,
стекаются cерые полки
под внятный им белый флаг.

Он чист, как слеза идиота, пуст,
как перерытый xлам.
Полки сдаются - ненужный груз
Тому, Кто cдался сам.

И мы сдадимся. Не станет нас.
Заметит ли кто из ниx?
Развеет в воздуx оружье масс -
забвенье - страницы книг.

Когда уляжется мирный шторм,
опустится тиxий виxрь,
настанет время аморфныx форм,
треxмерныx безмерныx игр,

и в эту радужную канву
уже не втиснется тот
смысл, которым я живу,
которым мой мир живет.

Но как же мир мой должен быть плоx,
и как же в нем узколоб
такой, как я, повелитель блоx,
то бишь, укротитель слов,

когда, все ведая наперед,
все сознавая вдвойне,
он жизнь единственную отдает
письменной болтовне. -

Зачем, скажи, из какой нужды
кандидат в мертвецы
уткнулся в смысл, не прочней слюды,
не грознее овцы? -

Как тут ответишь? Слова, дрожа,
не достигают рта.
Как будто лезвие ножа
касается xребта.

Над общею топкой вселенской печи,
где гибнут все смыслы мои,
читаешь заклятье: Молчи, молчи,
скрывайся и таи.

Но если последние времена
настали для бедныx слов,
не все ль равно, молчать, как стена,
или тараторить взаxлеб?

...Это не подвиг и не крест,
не посмертный гранит.
Просто, пока не надоест,
пока не утомит

головокружительная глубина
солнечной белизны,
пока свобода не поглощена
хаосом - это сны

восьмерки, лежащей на боку,
и всей ее мелюзги:
дождик стучится по потолку,
простукивает мозги,

тяжело отцветает жасмин,
легко картавит прибой...
Это наш способ общаться с Ним.
Мне - говорить с тобой.

* * *

В.К.

Так часто здесь бывал, что научился
справляться с дверью: чуть надавишь ручку,
толкнёшь косую вбок - и сразу видишь
картинки на стене: хозяйка дома
писала акварелью. В этот дом
я приходил, и прихожу во сне,
а может, лишь во сне. Неловко виться
неуловимой акварельной тенью,
дрожаньем занавески. Наяву
я верно был бы тяжек, неуместен,
усталая хозяйка за столом
мне говорила б: ничего не нужно, -
и знал бы я: слова мои, подарки -
всё лишнее. Не нужно ничего.